Классики об адвокатах: Борис Утевский об Н.П. Карабчевском

Сегодня мы представляем вашему вниманию отрывок из сборника, в который вошли произведения выдающихся судебных ораторов последней четверти XIX -- начала XX вв., а также известных русских писателей, с одинаковым успехом бравших под свою защиту «униженных и оскорбленных».

Наиболее яркие и типичные для дореволюционной России уголовные процессы дали жизнь судебному очерку -- едва ли не единственному жанру, где равноценно блистали «короли фельетонов» и «короли российской адвокатуры». (Печатается с сокращениями. - Ред.)

О Карабчевском я мог бы рассказать больше, чем о каком-либо другом адвокате, так как в течение семи лет я почти ежедневно видел его, нередко участвовал вместе с ним в судебных процессах.

Я впервые пришел к Н. П. Карабчевскому в тот день, когда газеты принесли известие о кончине Льва Толстого. Карабчевский был страшно взволнован. Согласившись принять меня в число его помощников, он сейчае же заговорил со мною о Толстом, о его романах, рассказах и пьесах. Машинист (тогда машинисток еще не было, были машинисты, большей частью прежние писари) принес Н. П. Карабчевскому перепечатанную статью его о Толстом. Карабчевский выправил ее при мне и продолжал говорить о Толстом. Он говорил, что при подготовке своих защитительных речей, в особенности по делам со сложной психологической канвой, ему неоценимую помощь оказывают романы и рассказы Толстого.

Политические взгляды Карабчевского были ограниченны - что-то между октябристом и кадетом. Он почти не читал серьезных книг и не был эрудирован. Писал посредственные стихи и рассказы. К делам готовился слабо. И тем не менее был блестящ на судебном следствии и особенно хорош как судебный оратор. Он делал все с темпераментом. Однажды он с такой энергией допрашивал свидетелей, что председательствующий попросил его умерить свой «бурный натиск». Его по справедливости называли мастером допроса. Как-то, иронизируя над самим собою, он сказал, что ему потому приходится с такой энергией допрашивать свидетелей, что к нему стали обращаться только по самым трудным делам. Ну и приходится заставлятъ свидетелей сказать всю правду, которую они не собирались раскрывать и которую надо было получить от них для того, чтобы выиграть, казалось, безнадежное дело.

Он особенно охотно принимал на себя защиту по делам об убийствах. Его первая адвокатская речь была произнесена в защиту убийцы. Он рассказал мне:

- Мой первый подзащитный обвинялся в убийстве проститутки. Это был молодой деревенский парень, недавно приехавший в Петербург и нанявшийся извозчиком. Познакомился он с одной проституткой и стал к ней ходить. Потом стал просить, чтобы она прекратила заниматься проституцией и вышла за него замуж. Она отказывалась. Однажды, когда он пришел к ней, она потребовала, чтобы он заплатил ей вперед. У него денег не было. Она стала его выгонять и сказала, что сейчас придет к ней богатый клиент. Тогда он убил ее ударом ножа, тихонько вышел из комнаты, а нож выбросил в канал. Его через день арестовали, но он не сознавался. Когда я познакомился с делом, мне стало ясно, что запирательство бессмысленно, так как все доказательства его виновности были налицо. Я убедил моего подзащитного чистосердечно сознаться. Он согласился со мной. Я целую неделю готовил свою первую защитительную речь, исходя из того, что подзащитный сознается. Я рисовал драму, которую пережил этот деревенский парень, анализировал его душевное состояние, использовал его чистосердечное признание. Настал день суда. Я первый раз сел за стол защиты. Когда председатель суда спросил подсудимого, признает ли он себя виновным, он ответил: «Не виновен, не убивал». У меня все внутри похолодело. Что мне делать? Заявить, что подсудимый признался мне в убийстве? Нельзя, адвокатская тайна не позволяет. Просить отложить дело? Но какое основание для этого? Все свидетели явились, прокурор на месте, подсудимый - тоже. Выхода не было! Я уже представлял себе, что не сумею ничего сказать, что я опозорюсь. Но размышлять было некогда. Я допрашивал свидетелей, выслушал речь прокурора и с трепетом ждал, когда председатель суда скажет: «Слово предоставляется защитнику».

Этот момент наступил. Я встал и произнес речь.

Когда я окончил речь, у меня была одна мысль: я оскандалился, я жалкий бездарный болтун, которому не место в адвокатуре.

Что было дальше? Присяжные заседатели совещались недолго. Когда старшина читал вердикт, я не верил своим ушам:

- Доказано ли, что тогда-то крестьянин села Кошкино, Воропаевского уезда, Тамбовской губернии, Иван Федотов Лошкин убил мещанку г. Петербурга Ефросинию Павловну Жучкову? Да, доказано.

- Виновен ли Иван Федотов в убийстве Ефросинии Жучковой? Нет, не виновен.

Потом меня обступили какие-то незнакомые люди, жали мне руку, поздравляли меня, спрашивали мой адрес. А какой-то старый адвокат, выступавший по следующему делу, подошел ко мне, пожал мне руку и сказал только:

- Ну и ну... здорово говорили...

А мне было совестно и стыдно. Ведь благодаря мне был оправдан убийца. Я решил было немедленно уйти из адвокатуры. Но уйти было некуда. Тогда я дал себе слово никогда не защищать людей, не признающих своей вины, если у меня нет полной уверенности в их невиновности. А то как бы какой-нибудь жулик, которого суд при моей помощи оправдал, не сказал бы потом словами некрасовского героя: «Взяв гонорар неумеренный/Говорил мой присяжный поверенный: /Перед вами стоит гражданин /Чище снега альпийских вершин».

Однажды Карабчевский в дружеской беседе со мною сказал:

- Вот вы спрашиваете, почему мне особенно удаются «речи» по делам об убийствах? Что же, я этого не скрываю. Мои друзья это знают. Особенно хорошо знает это Андреевский... Можете и вы знать. Так вот... Когда я был студентом, я безумно полюбил одну женщину... Любовь была тяжелая, надрывная. Вспоминать о ней до сих пор мучительно. Измучила она меня... Кончилось тем, что я убил ее, - убил, безумно любя... Меня не судили... Была экспертиза. Признали, что действовал в состоянии невменяемости. Я этого не добивался, и не я поставил вопрос об этом. Мне было тогда все равно... Но разве могу я забыть, что я переживал до убийства, да и после убийства... Только тот, кто сам убил, может понять эти переживания. Убийцы... Сколько я в своей душе покопался и до, и после убийства! Этого на сто защитительных речей хватит... Когда я первый раз в суде выступал, - я защищал убийцу из ревности... Давно это было, но никогда не забуду... Это я себя самого защищал...

И тут Карабчевский мне рассказал случай, характеризующий буржуазный суд и его отношение к мужчине - убийце жены.

- Однажды я, будучи уже немолодым адвокатом, выступал защитником одного убийцы. Судебное следствие не дало никакого материала для защиты. Подсудимый рисовался в самом неприглядном виде. Убитая, наоборот, по показаниям всех свидетелей, была отличная и верная жена. Сам подсудимый ушел в себя, мало говорил, на вопросы отвечал односложно... Ему было все безразлично.

У прокурора оказалось много материала, и он произнес убедительную речь. Пришла моя очередь говорить, а у меня - ни одной толковой мысли. И когда я уже встал и сказал первые трафаретные слова, мелькнула мысль и я стал говорить на тему - вы думаете, что легко убить любимого человека. Попробуйте! Сколько надо пережить, чтобы дойти до этого... Какую душевную драму надо пережить... Вспомнил кое-что о своих собственных переживаниях... Говорю и вижу - присяжные слушают, затаив дыхание, даже судьи слушают с серьезными лицами и глубоким вниманием. Закончил и сижу, сам взволнованный. Председатель сказал короткое резюме - так, ни за, ни против... Присяжные взяли лист с вопросами. Посовещались недолго. Вышли. Старшина стал читать вопросы и ответы: «Доказано ли, что подсудимый совершил тогда-то и тем-то убийство своей жены? Да, доказано. Если совершение убийства подсудимым доказано, то виновен ли он в этом? Нет, не виновен».

И со свойственной Карабчевскому чертой резко обрывать неприятный для него разговор он сказал:

- Недавно иду по Знаменской... Подходит ко мне старичок в полицейской шинели. Вы, - говорит он мне, - Николай Платонович. Я вас хорошо знаю, а вы меня, наверное, давно забыли. Я вас когда-то из тюръмы на освидетельствование водил - в присутствие. И обратно водил. Три раза водил. Вы знаменитым стали. А я как сорок лет тому назад околоточным был, так и остался.

Особенно удивительно, что Карабчевский при всей его романтической природе, при его весьма ограниченных политических взглядах был исключительно блестящ как политический защитник.

Мне часто вспоминается речь Карабчевского в защиту Егора Сазонова, убийцы всесильного временщика - министра внутренних дел Плеве. Вот одно из мест стенограммы этой речи:

«...После убийства министра Сипягина вакантное место занял Плеве. Балмашов был повешен. В обществе воцарилось кажущееся спокойствие и гробовое молчание. Печать, единственная выразительница общественного настроения, или подневольно молчала, или заискивала у всесильного министра и раболепствовала.

Председатель: Я лишу вас слова, если вы еще раз позволите себе подобные выражения.

Карабчевский: Печать, к сожалению, безмолвствовала.

Председатель: Я остановил вас. (Пауза.) Продолжайте.

Карабчевский: Вы остановили меня, но не остановили моей мысли, и она продолжает работать. Я должен дать ей выход...»

Особенно хорош был конец этой речи. Карабчевский говорил о Плеве: «...Он настоял на повешении Балмашова, он заточил в тюрьму и послал в ссылку тысячи невинных людей, он сек и расстреливал крестьян и рабочих, он глумился над интеллигенцией, он сооружал массовые избиения евреев в Кишиневе и Гомеле, он задушил Финляндию, он теснил поляков, он влиял на то, чтобы возгорелась ужасная война с Японией, в которой пролито уже столько русской крови... Сазонову он представлялся чудовищем, которое возможно устранить только другим чудовищем - смертью. И вот почему, поднимая трепетными руками бомбу, предназначенную для него, он верил, свято верил в то, что она не столько начинена динамитом и гремучей ртутью, сколько слезами, горем и бедствием своего народа. И когда рвались и разлетались в стороны осколки от брошенной бомбы, ему чудилось, что это звенят и разбиваются цепи, которыми опутан русский народ...

Председатель: Я запрещаю вам. Вы не подчиняетесь. Я принужден буду удалить вас...

Карабчевский: Я кончаю. Так думал Сазонов... Вот почему, как только он очнулся, он крикнул: «Да здравствует свобода!»

Карабчевский рассказал мне, что он не может забыть Егора Сазонова. Он подолгу беседовал на свиданиях с ним в тюрьме до защиты. После приговора суда он в последний раз посетил его. Карабчевский рассказывал:

- Я прощался с ним, как с близким, как с родным. Он был спокоен, я взволнован. Я не мог оторвать глаз от его высокого бледного лба. Когда я уходил, я поцеловал его в лоб... До сих пор передо мной его бледный, чистый лоб...

В содержание